Языческая дикость постхристианства

Культурный разрыв между российской элитой и народом достиг пугающих размеров. Одни наслаждаются постхристианским искусством, другие коснеют в дохристианской дикости.

Гибель православного священника Андрея Николаева с детьми и беременной женой в селе Прямухино всколыхнула российское общество. Спонтанно возникла версия: семью сожгли местные алкаши, которых священник энергично убеждал отказаться от пагубной привычки. Алкоголизм – бич сельской местности. Даже если это были воры, от которых батюшка вынужден был охранять церковную утварь с оружием в руках, все равно причина – повальное пьянство, украденное обменяли бы на водку.

Сейчас количество версий растет – от сенсационных (сатанинский шабаш и даже самосожжение) до меркантильных (убили производители сивухи или кредиторы, которым батюшка крупно задолжал). Ясно, однако, что какая бы версия ни оказалась истинной, трагедия свидетельствует о страшном неблагополучии на селе. Причем речь идет не о противостоянии православию, священник выступал с позиции здравого смысла – прекратите пить, погибнете. Если держаться версии поджога, на его месте мог оказаться кто угодно – от фермера, пытающегося добиться от своих рабочих хоть какой-то дисциплины, до односельчанина, не потерявшего окончательно человеческий облик.

Суть проблемы именно в этом – в степени одичании сельского населения, которая низводит его до первобытного уровня.

То, что произошло в селе Прямухино, могло бы случиться где-нибудь в Африке или азиатских джунглях.

И случается: время от времени тамошние аборигены зверски убивают христианских миссионеров и сотрудников гуманитарных организаций. Даже если наш священник пал жертвой собственной неосторожности, вся предшествующая история его борьбы за души и тела односельчан свидетельствует: трагедия не случайна. В такой чужеродной среде выжить трудно. Довели, нервы не выдержали.

Между тем Россия вовсе не Конго и не Молуккские острова. В те же дни, что погиб отец Андрей с семейством, в Москве прошла выставка знаменитого британца Дэмиана Хирста. Прошла она в полузакрытом режиме, только для избранных. Выставка называлась «Новая религия» и отражала интерес Хирста к духовным вопросам. Художник интересовался ими и в молодости, но тогда исключительно в скандальном ключе. Прежняя провокативность сменилась серьезностью. Хирст утверждает, что он атеист, но хорошо понимает, какая мощная энергия скрыта в религиозной символике, и широко пользуется этим. Основная идея его выставки: новая религия – это наука, а конкретнее – медицина, к помощи которой человек прибегает так же охотно, как в свое время к помощи Господа. И то и другое оказывает психофизическое воздействие.

Отсюда бесконечные уподобления библейских понятий и персонажей современным медицинским препаратам. Скажем, таблетка для похудания – Иисус Христос и т. д.

Все это сделано не без выдумки, но в конечном счете может быть сведено к знаменитой формуле Маркса: религия – опиум для народа (не надо забывать, что в марксовы времена опиаты использовались как лекарственное средство). Так что, по сути, Хирст ничего нового россиянам, прошедшим через принудительный атеизм, не сообщил. Однако выставка пользовалась в Москве тем нешумным успехом, который характерен для элитных мероприятий такого рода. На ней присутствовал столичный бомонд, который с восхищением всматривался в арт-объекты, щедро выставленные на продажу сообразительным художником. Тот охотно купался в лучах славы и с милыми ужимками раздавал автографы светским львицам. Как оказалось, не зря. По сообщению CNN значительное число экспонатов было продано за немалые деньги. Наши нувориши не лыком шиты. Скупив на корню Айвазовского и Шишкина, они взялись за продвинутое современное искусство.

Хирст – типичный продукт постхристианской культуры. И вовсе не важно, как он относится к религии – провокативно или серьезно, важно, что он глядит на нее извне, холодно и отстранено. Как и большинство современных образованных европейцев. Теперь к этому большинству присоединяется наше активное меньшинство.

Если европейская элита мирно соседствует в своем постхристианстве с остальным народонаселением (опросы показывают, что уровень образования в западных странах меньше, чем раньше, влияет на веру), наша разительно отличается от остальной российской публики. Та тоже в церковь заходит редко, но причина безразличия иная.

Элита через веру перешагнула, а народ до нее не дошел.

Что же касается сельского населения, этого традиционного для России оплота веры, то здесь не редкость та первобытная дикость, которая показала себя во всей красе в случае трагической гибели отца Андрея и его семьи.

Резвящаяся постхристианская элита и коснеющее в дохристианском невежестве население – такого страшного разрыва в культуре не знает ни одна страна.

Россия прячет в себе параллельные миры, словно взятые напрокат из модного жанра фэнтези.

Бросающаяся в глаза неоднородность культуры – вещь опасная. Философ Николай Бердяев видел одну из причин российской трагедии в том, что изысканная элита Серебряного века занималась своими изысками как раз в ту пору, когда народ пребывал в полуграмотном состоянии. Петербургская «Башня» поэта Вячеслава Иванова, где велись изощренные диспуты, находилась очень высоко над землей. Тонкий культурный слой не выдержал напряжения и разорвался, из-под него ринулась на поверхность ничем не сдерживаемая энергия разрушения, которой ловко воспользовались большевики. Нынешние «башни» гораздо ниже (разумеется, в культурном, а не архитектурном отношении), зато одичание масс очень велико.

Это разящее противоречие не переходит в противостояние по одной причине.

За прошедшее столетие беспрерывных унижений наследники русского крестьянства окончательно утратили всякую пассионарность.

В революционные годы им ничего не стоило пустить красного петуха в помещичьей усадьбе или растащить церковную утварь, припугнув попа топором. Сейчас шатающиеся на ветру от беспробудного пьянства сельчане вряд ли способны на «дикий и беспощадный». Именно это и заставляет меня думать, что в трагедии в селе Прямухино они приняли лишь косвенное участие.